В 1931 г. Юлия Николаевна Рейтлингер по просьбе о. Андрея Сергеенко, настоятеля храма Св. Иоанна Воина в Медоне, начинает делать эскизы к росписям. Показывает их Морису Дени, а весной 1932 г. начинает расписывать храм. Вот что сама Юлия Николаевна рассказывает о том времени: «…кроме икон – я еще брежу фреской. Но нет стены! В Париже закрывалась колониальная выставка. Многие павильоны были оформлены модным изобретением – краской Stik-B, подражающей фреске. <…> Купила на свои деньги на слом фанеру, подготовленную этой краской – по ней можно писать еще новой. С благословения о. Андрея Сергеенко мы обшили церковь-барак в Медоне, где он служил, и я расписала его с помощью Кати <сестры>, которую выписала из Праги. Старики ворчали: “Мы в изгнании ведем трудную жизнь, приходим в храм, чтобы забыться, зачем нам эта роспись?” Отец Андрей, конечно, возмущался таким отношением к храму и к росписи и поддерживал ее. Ел. Яковл. Браславская (в будущем – Ведерникова) – (познакомилась с ней впервые) помогала, чем могла. <…>Вейдле, отдавая полный отчет в огромности моей задачи и скромных моих сил, - одобрял и поддерживал меня». В Медонском храме-бараке купола не было, потолок не был расписан (там были какие-то балки), а иконостас и по складывающейся в русском зарубежье того времени традиции уподобления древним церквам, и по невысоте потолка, не был многоярусным. Поэтому о пророческом и праотеческом чинах не могло быть речи; смысловой доминантой была алтарная стена с Небесной Евхаристией, а стены, расписанные четко локализованными сюжетами, передавали последовательность евангельских событий от Благовещения до Сошествия Святого Духа на апостолов. Нижние же ярусы многих росписей брали на себя функцию отсутствующих чинов иконостаса, обозначая пророческие корни христианства, жизнь Церкви и её святых. Кроме купола, в Медонской церкви не было и парусов, где традиционно помещались изображения евангелистов с их символами в виде животных и ангела. Юлия Николаевна нашла выход из положения, расположив только символы евангелистов под подоконниками. Надо сказать, что это было следование древней традиции, сохранившейся лишь в старообрядчестве, так как с 1722 г. в России по указу святейшего синода запрещено было изображать евангелистов непосредственно в виде животных. Символы евангелистов могли лишь сопровождать изображения в человеческом облике. Чувствуя место и стиль, Юлия Николаевна пишет символы контурно. Самое первое впечатление от росписей — это ощущение большого внутреннего динамизма при лаконизме изобразительных средств и обобщенности характеристик. Полюсá противостояния образуют два насыщенных цвета: темно-синий и густой красный — символы небесного и земного, а также ослепительно белый с солнечными «тенями»: это палитра Матисса, Петрова-Водкина, Гончаровой. Лаконизм изобразительной манеры характерен для художественного языка ХХ столетия. И одновременно чувствуется присутствие канонического древнего иконописного языка. Владыка Евлогий сказал о труде Ю.Н. Рейтлингер, что она расписала церковь, «немного стилизованно разработав темы Апокалипсиса, но, в общем, удачно справившись с работой». Слово «стилизованно» мало что объясняет в манере Юлии Николаевны. Историк искусства В.В. Вейдле в первой публикации о только что законченной росписи церкви в Медоне осмыслил работу Юлии Николаевны так: «Глядя на эти большие плоскости, смело обобщенные линии, дневные непритушенные краски, вспоминаешь Матисса (или все, что во французском искусстве прямо или косвенно исходит от него), но одновременно чувствуешь и глубокую, отнюдь не насильственную, а вполне органическую связь с духом и стилем древней нашей иконописи; связь, ничего не имеющую общего с мертвенным внешним подражанием; связь, объясняемую не натурой стилизатора, а родством вдохновения, дара и молитвенного чувства». («Числа», № 7-8, 1933 г. – С. 257). Действительно, весь путь Юлии Николаевны к этой росписи соответствует пути древнего иконописца: аскетическая жизнь и владение мастерством художника, который «именно искусство» хочет «принести к Престолу Господню». «Верность древним мастерам и свобода творчества — вот что я хотела соединить в своих иконах». Ей удались поиски «сегодняшней иконы» (из письма М. Дени). Медонские росписи пережили войну, юрисдикционные распри, пожары, подтопления. В 1960-1980 гг. церковь оставалась без присмотра, став прибежищем бомжей, спаливших ценнейший иконостас. Перед окончательным разрушением храма Никита Алексеевич Струве с помощником спас роспись, отделив ее от стен, и перевез на хранение в монжеронский замок, где находился «Центр помощи русским беженцам во Франции». Благодаря материальной помощи Центра, а также А.И. и Н.Д. Солженицыных удалось частично отреставрировать и закрепить росписи на щитах. Но на полную реставрацию денег не хватило. Реставрировал панно художник-реставратор российского происхождения Николай Кириллович Чернетский, который в 1990 г. покинул родину. Как только появилась возможность, в 2003 г., Н.А. Струве перевез фрески в Россию, разместив их в тогдашней Библиотеке-фонде «Русское зарубежье». Всего было перевезено 13 щитов с сюжетами северной и южной стен храма, а также 60 фрагментов алтарной и западной стен. С 2005 по 2012 гг. реставрация росписей осуществлялась на средства «Библиотеки-фонда», в 2009 г. преобразованной в «Дом русского зарубежья им. А. Солженицына», и при финансовой поддержке Министерства культуры. Она велась силами Межобластного научно-реставрационного художественного управления МК РФ. Белевцева Н.П., собиратель фонда, научный куратор зала Ю.Н.Рейтлингер Музея русского зарубежья.

17.05.2021